(фрагменты новой книги)
ИЗ ТЮРЕМНОЙ ТЕТРАДИ
Привыкнуть к атмосфере уголовной камеры сложно. Приспособиться пытаюсь. Впрочем, принять разделение людей по сортам невозможно. И обязательное при этом подавление части окружающих тоже неприемлемо. Здесь душа отвращается.
Однако бывают случаи, когда «смотрящие» Жека и Пашей со своими «понятиями» в чём-то правы.
На верхних нарах прямо надо мной спит худой невзрачный человек. Он горбится, грудь впалая, зеленоватый цвет лица и блуждающий взгляд. Однажды я увидел, как Жека ему что-то жёстко вполголоса втолковывал. Потом закрепил речь парой коротких тумаков.
Через несколько дней моего соседа сверху отправляют по приговору в зону. Он, ни с кем не прощаясь, перекинув две связанные сумки через плечо, поспешно выходит из камеры.
А через несколько часов до меня доносятся крики. Слышатся возмущённые, с театральным надрывом, монологи.
Что там у вас опять стряслось?
Оказывается, мой сосед, уехавший в колонию, страдал открытой формой туберкулёза. И скрыл это.
Жека в порыве возмущения грозится передать, чтобы друзья в зоне «встретили» как полагается скрывшего свой туберкулёз. Но это пока откладывается.
Камерная элита крайне озабочена своим личным здоровьем. После недолгих и шумных метаний принимается решение — достать средство очищения воздуха. К заместителю начальника медицинской части (к тому самому доктору с вечно дымящейся сигаретой, убеждавшему меня не рассчитывать на поездку в больницу, даже если у меня рак в последней стадии) отправляется депутация. Доктор в ходе дискуссии именуется по-свойски и без особого почтения — то ли Петровичем, то ли Николаевичем.
В итоге: через минут сорок на самое высокое место в камере и вправду водружается кварцеватель воздуха. А Жека со счастливым смехом с двух своих смартфонов звонит своим корешам в зону и временно пребывающим на свободе и хвастается.
И от всего этого бахвальства, заливистого смеха, оживления веет чем-то детским, подростковым. Люди, совершившие преступления, словно остались детьми. Лишёнными свободы и обычной человеческой жизни. И каждая новость их радует, оживляет. Напоминает, что и они обычные люди. И никакие не расписанные примитивными рисунками урки. Только упавшие однажды. И не знающие выхода.
ПО ТРОЕ К СТЕНКЕ, ИЛИ ВАЖНЫЙ ДЕНЬ МОЕЙ ЖИЗНИ
То, о чем сейчас расскажу, возможно, стоило сохранить в тайне. Кто-то заподозрит в нескромности или тщеславии. Да и сам я думаю: может ли христианин выносить на суд незнакомых людей такие переживания. Может, хочу представить себя в героическом ореоле? Мучеником и страдальцем? Несмотря на всю смехотворность подобного желания, прислушиваюсь к своей совести. Да нет, вроде ничего постыдного я не задумал. Конечно, немного неловко. Но ведь не по моей же доблести всё произошло. Тем более, нет у меня никакой доблести, я по природе человек робкий, иногда малодушный. И не по моей воле всё так случилось в этот день. Впрочем, я забегаю вперёд.
Утро 12 марта. Суббота. Тюрьма СБУ. Дверь камеры распахивается. На пороге высокий человек с автоматом. Лица не могу рассмотреть. Оно тёмное, мрачное. От него льётся ненависть.
— На выход! С вещами! Быстро!
Голос громкий, хриплый, лающий. Такой, что собираюсь мгновенно.
В коридоре какие-то люди заводят мне руки за спину и стягивают жёлтым скотчем. Такой же липкой лентой завязывают глаза. Куда идти не вижу. Но в спину толкают, и я почти бегу, не видя дороги. Гонят узким коридором. На лестнице, когда вот-вот должен упасть, сзади хватают за куртку. Пробегаем этажей пять.
Ветер и запах улицы. Свет сквозь повязку на глазах. Мы где-то во дворе. Вокруг люди, суета, то ли машина, то ли автобус.
Меня подводят, кажется, к небольшому автобусу. Рядом со мной ещё какие-то люди. Нас толкают на сидения. Мне удаётся сесть. Но тут же на меня бросают человека. Он лёгкий, худой. Молча лежит на мне.
С рычанием и ругательствами автобус наполняют людьми. Вдруг понимаю, кто эти люди. Это русские военнопленные. И тот, что лежит на мне и слегка вздрагивает, тоже пленный.
— Шо, обгадился?! — слышится смех. — Щас вывезем на прогулку и там закопаем.
Снова смеются. Потом автобус трогается, и тут становится очень тихо. Похоже, не только мне, но и всем, кого везут, приходит одна и та же мысль: нас везут расстреливать. Убивать.
Об этом говорит многое. И особенно злобный, унижающий мат. И реплики охранников во время коротких остановок. Мол, ждут нас серьёзные люди, чтобы рассчитаться за нападение и войну.
Это потом я понял, что нас пугали, что играли с нами в злую игру, что, выражаясь юридически, оказывали давление, и, скорее всего, убивать не собирались. Хотя… В те дни всякое бывало. Но тогда, в автобусе, как и мальчишки, ехавшие со мной, я поверил, что моя жизнь может вот-вот закончиться.
К своему удивлению, я не испугался. И не огорчился. Просто смотрел на приближающийся конец как на житейский факт. Конечно, все, что происходит с нами, происходит по воле Божьей. И в тот момент милостивый Господь дал спокойствие. Я обратился к Нему в сердце. Я благодарил Его за то, что не боюсь. Просил встречи с Ним и чтоб мне не посрамиться при этой встрече. А ещё я благодарил за прожитую жизнь. За жену, детей, внуков. За работу, часто приносившую радость. За то, что открылся мне Господь. За то, что я успел узнать Его в этой земной жизни и теперь иду к Нему с надеждой. Прожитая жизнь казалась счастливой и завершенной. Предстоящая смерть виделась мигом. Перетерплю, думал я, а потом…
А потом Жизнь. С того дня я перестал бояться смерти. Боли, мучений, издевательств боюсь. А смерти — нет. Память о той будущей Жизни теперь со мной.
Впрочем, мысли тогда мешались. В них не было никакой стройности. Иногда просто вопил в душе: «Господи, Иисусе Христе, помилуй меня!»
Тем временем паренёк, которого бросили на меня, стал сильно вздрагивать, дрожать. Возможно, от холода. В Киеве холодный март. Мне стало жаль этого мальчишку и всех, кого везли со мной. Мне почти семьдесят. А они и не жили ещё.
Так, в течение минут тридцати-сорока, пока нас везли, пока мы стояли в заторах, и потом ещё немного, когда привезли, я был уверен, что сейчас всё земное для меня закончится. И этот день я считаю одним из самых важных в своей жизни.
Вот, наконец, мы останавливаемся. Дверь автобуса открывается. Кто-то командует:
— По трое к стенке становись!
Нас вытаскивают на свет и опять толкают в спину. Я снова молюсь. Прошу об одном: чтоб не мучили, не заставляли оговаривать друзей или кричать бандеровские славословия.
Жёлтый скотч снимают с глаз. Я, действительно, у стены. Возле меня два мальчика лет двадцати с небольшим. Один, исхудавший, небритый, с черными волосами стоит горестно согнувшись. Его бьют по спине.
— Не оборачиваться! — это уже рявкают мне.
«А ведь моему сыну Илье как раз двадцать два», — думаю я. Но тут появляются ещё какие-то люди. Среди них женщины с дубинками в военной форме. Женщины громко смеются. И я понимаю, что здесь вряд ли будут расстреливать. Во всяком случае, не сейчас.
Меня отделяют от военнопленных и заталкивают в маленькое помещение без окон. Позднее я узнал, что это тюремный бокс. Мне становится холодно. Я нахлобучиваю капюшон куртки, сажусь на узенькую скамью и, прислонившись к кафельной стене, повторяю: «Значит, ещё поживу. Слава Тебе, Господи». Однако уверенности в том, что жить дальше это, несомненно, хорошо, у меня нет.
УПРЕКАЮЩИМ НАС В ТРУСОСТИ
И в Киеве читал в социальных сетях, и в России слышал не раз:
— Почему же вы не восстали? Почему не организовались и не пошли штурмовать Банковую?
Этим вопрошающим с упрёком скажу несколько слов.
Поймите, пожалуйста. На территории Украины власть контролируют вооружённые беспощадные люди. При поддержке таких же беспощадных и так же ненавидящих всё русское (веру, язык, цивилизацию) иностранных граждан. Ненавидящих не художественно, а конкретно. У власти преступники, готовые убивать. Причем не только несогласных. Не только думающих и чувствующих неправильно. Но и тех, кто недостаточно ненавидит. Тех, кто может дать слабину и проявить милосердие, человечность. А это уже тоже считается державной зрадой.
Эта ненавидящая сила мне хорошо знакома. Десятки лет я писал о ней, говорил, высмеивал её. Теперь она стала материальной. Она стала властью. И я встретился с ней. Она следит за судами (чтобы не оправдывали). За армией (чтоб были готовы умирать в войне с русскими). За семьями, школами, детьми (чтоб подтверждали свою готовность «резать русню»).
И с этой силой вы предлагаете нам воевать? Безоружным, никак и никем не соединённым людям?
Помню, одна дама, уже в России, окатила меня волной знакомых упрёков: где ваше сопротивление, почему не восстали, почему не партизаните?
И я уже собрался отвечать. Мне хотелось сказать:
— А десятки тысяч людей в Парке Славы каждый год (пока не закрыли доступ) на День Победы 9-го Мая в Киеве — это не сопротивление? А священники, рискующие своей свободой, своими детьми (которых обычно много), но всё равно поминающие Патриарха Московского — это не сопротивление? А тысячи избитых защитников храмов Русской Церкви (официально властью объявленной «пособником агрессора») и всё равно тайно собирающихся в хатах и на квартирах — это не сопротивление?
Но ничего я ей не сказал.
И, знаете, друзья, призывать к подвигу кого-либо (кроме себя), рекомендовать, как правильно закрыть амбразуру — это ведь такая пошлость.
Сила эта может быть уничтожена только силой. Силой оружия.
