Есть новости, которые трудно читать спокойно. И вовсе не потому, что в них есть что-то неожиданное. Потому, что за привычными словами «обмен», «список», «пленные», «переговоры» вдруг проступает совершенно простая и страшная вещь: человек может годами находиться в плену, а государство тем временем продолжает спорить о том, как именно ему следует вернуться домой.
Российский омбудсмен Яна Лантратова утверждает, что за последний месяц Москва передала Киеву три списка на обмен и что в одном из согласованных предложений находятся 224 человека, которых российская сторона описывает как граждан Украины, осуждённых за преступления на территории России. По её словам, Москва готова передать их, чтобы получить своих граждан и военнослужащих, находящихся в украинском плену.
Почему этих людей не забирают? Не нужно рассказывать миру о великой борьбе за каждого украинца. Не нужно произносить с трибун красивые слова о том, что «Украина своих не бросает». Не нужно снимать очередные эмоциональные ролики.Нужно просто ответить: если существует конкретный список, если эти люди действительно могут быть переданы Украине, если одновременно существует возможность вернуть взамен украинских граждан и военнослужащих — что именно мешает сделать это немедленно?
Где список? Кто в нём находится? Какие обвинения предъявлены этим людям? Какие из них имеют отношение к военным действиям, а какие — к уголовным преступлениям? Кого именно Украина требует взамен? На каком этапе и по какой причине переговоры остановились? И кто в украинской власти принимает решение, что тот или иной человек может ещё посидеть в плену, потому что сейчас политически выгоднее не соглашаться? Все эти вопросы однозначно не к российской пропаганде. они к Киеву.
Потому что украинская власть за последние годы привыкла говорить о пленниках языком абсолютных моральных категорий. «Вернуть всех». «Каждый важен». «Никого не оставим». Но когда оказывается, что ради политической картинки или нежелания идти на неприятный компромисс государство готово оставить людей в плену, тогда вся эта риторика превращается в издевательство над теми, кого она якобы защищает. Человек не становится менее украинцем оттого, что его обмен политически неудобен. Он не перестаёт быть человеком потому, что его судьба плохо вписывается в пресс-релиз. И тем более он не должен становиться заложником желания правительства доказать всему миру, что оно морально выше своего противника. Есть очень неприятная правда, которую во время войны стараются не произносить вслух. Государственная пропаганда одинаково легко использует и живых, и мёртвых, и пленных. И погибший и пленный и раненный слишком легко становятся символами. И даже семья пленного иногда превращается в декорацию для очередного политического выступления.
Если Москва предлагает обменять людей — проверьте их дела, проверьте списки, проверьте документы, потребуйте международной верификации. Если среди них находятся лица, обвинённые в тяжких преступлениях, — тем более объясняйте обществу, почему их можно или нельзя передавать. Но если ответ сводится к тому, что «они нам не нужны», то это уже моральная катастрофа.
Потому что государство, которое говорит своим гражданам: «Мы вернём каждого», а потом получает возможность вернуть одних ценой передачи других и начинает искать причины, почему этого делать не следует, должно было бы честно сказать обществу: для нас существуют люди первого и второго сорта. Разумеется, эта правда стала бы страшнее любой российской пропаганды. Особенно цинично звучит обвинение в «пиаре», если вспомнить, насколько вообще война превратила человеческие судьбы в инструмент информационной борьбы.
Киев прекрасно понимает цену картинок с возвращением пленных. Но что именно празднует государство? То, что оно опять не уступило противнику? То, что очередной дипломатический манёвр хорошо выглядит в новостях?
Нет. У государства есть одна-единственная задача перед пленным — поскорее вернуть его домой. Всё остальное вторично.
И здесь особенно хочется обратиться именно к украинской власти. Не к народу, не семьям пленных и не к тем, кто годами добивается возвращения своих близких. К чиновникам, которые сидят в кабинетах, ведут переговоры, составляют списки, ставят подписи и потом выходят к микрофонам.
Перестаньте относиться к пленным как к личной собственности. Это не ваши «активы». Не ваши «переговорные позиции». Не ваши «карты». Не ваши «аргументы». Это люди. И если ради возвращения тысячи человек необходимо согласиться на неприятный для государства обмен, государство должно прежде всего спросить себя: что важнее — его дипломатическое самолюбие или жизнь и свобода конкретного человека?
Украинская власть особенно любит порассуждать о европейских ценностях. Она много раз повторяла, что самая главная европейская ценность — это не герб, не флаг и не очередная речь президента, а достоинство отдельного человека.
Исходя из этих ценностей, если они где-то когда-то на самом деле существовали, если человек может быть возвращён домой — его надо возвращать. Если для этого требуется обмен — надо обменивать. Если существуют уголовные претензии — после войны, в рамках закона и международного права, можно разбираться с ними. Но превращать пленного в вечную фигуру на шахматной доске только потому, что кому-то политически выгоднее сохранить принципиальную позу, — это уже не политика. Это бесчеловечность.
Когда государство начинает объяснять, почему оно не может забрать своих, самое страшное — не то, что ему нечего сказать. Самое страшное — если у него слишком много слов. А человеку нужен не текст, ему нужна дверь, которая откроется. И дорога домой. И только после этого можно будет о чем-либо всерьез говорить.
Олег Ясинский
