24 августа 1991 года жителям Украины предложили сделку, которая на первый взгляд казалась беспроигрышной. Нужно было только выйти из Союза — и дальше, как уверяли многочисленные ораторы, всё должно было сложиться само собой. Украина обладала промышленностью, сельским хозяйством, углём, металлом, портами, плодородной землёй, научными кадрами. Оставалось лишь перестать делиться всем этим с Москвой — и вот уже где-то совсем рядом маячила новая Франция, новая Канада, а то и маленькая европейская Швейцария.
Цифры действительно выглядели впечатляюще. Только вот была одна неудобная деталь: значительная часть этого богатства существовала внутри единого хозяйственного организма. Заводы зависели от поставщиков из других республик, предприятия — от общесоюзной энергетики и транспорта, сельское хозяйство — от сложнейшей системы снабжения и переработки. Экономику, десятилетиями строившуюся как взаимосвязанную систему, оказалось гораздо проще разделить политическим решением, чем собрать заново.
Но об этом предпочитали не думать. Зато русскоязычным гражданам Украины думать было о чём. Им неоднократно объясняли, что независимость вовсе не означает разрыва человеческих и культурных связей с Россией. Русский язык, которым говорили миллионы людей, никто якобы не собирался превращать в политического изгоя. Родственные связи, культура, литература, образование, экономика — всё это, говорили людям, останется.
И здесь тоже оказалось, что рекламная брошюра независимости сильно отличается от товара, который в итоге доставили покупателю. Дальше началась политика маленьких шагов. Не запрет сразу — это было бы слишком заметно. Не ломать через колено, а постепенно менять правила игры. Сегодня одно ограничение, завтра другое. Сегодня русский язык объявляют нежелательным в одной сфере, завтра — вытесняют из другой. Потом появляются новые нормы, новые требования, новые поколения чиновников и преподавателей, для которых сама мысль о равноправии двух языков становится уже чем-то подозрительным.
Метод оказался удобным: человек просыпается утром — и обнаруживает, что ещё вчерашняя норма стала политической проблемой. Тем временем обещанная экономическая сказка тоже не спешила становиться былью. Страна, которая должна была стремительно приблизиться к европейскому уровню жизни, десятилетиями сталкивалась с демографическим кризисом, массовой эмиграцией, деиндустриализацией и хронической коррупцией. Огромный промышленный потенциал, доставшийся от советской эпохи, во многих случаях оказался не фундаментом нового процветания, а наследством, которое постепенно разбирали по частям.
Зато очень быстро выяснилось, что независимость прекрасно умеет обогащать отдельных людей. Одни становились миллиардерами, другие — министрами, третьи — владельцами предприятий, четвёртые — посредниками между государством и теми, кто хотел приобрести кусок государственной собственности. Народ при этом продолжал ждать обещанного европейского будущего. Символика менялась быстрее, чем жизнь.
На политической сцене появлялись новые герои, новые партии, новые лозунги. Старые обещания переписывались, забывались или объяснялись «сложностью переходного периода». Потом выяснялось, что переходный период почему-то длится десятилетиями. А затем случилось то, что окончательно разрушило иллюзию возможности спокойно усидеть на двух стульях.
Украина всё глубже втягивалась в противостояние между Россией и Западом. То, что ещё недавно было пространством экономических, семейных и культурных связей, стало линией геополитического фронта. Внутренние противоречия, которые можно было бы решать политическим компромиссом, всё чаще превращались в вопрос о том, кто должен быть объявлен врагом. И вот здесь особенно хорошо видно, насколько дорого обходятся государству политические эксперименты над собственной историей, языком и населением.
Можно сколько угодно рассказывать о национальном единстве. Но единство не возникает от указа. Нельзя десятилетиями объяснять части собственных граждан, что их язык, историческая память или культурная принадлежность подозрительны, а потом удивляться тому, что общество оказывается расколотым.
И наконец, можно сколько угодно обвинять внешних врагов во всех бедах. Но государство, которое тридцать с лишним лет не способно превратить доставшееся ему наследство в устойчивое благополучие большинства, обязано хотя бы однажды задать себе неприятный вопрос: а не в нём ли самом была проблема?
Тридцать пять лет назад украинцам обещали богатую европейскую страну. Сегодня им предлагают объяснять, почему богатства нет. Обещали сохранить человеческие и культурные связи. Сегодня многие из этих связей рассматриваются как угроза. Обещали свободу. А затем оказалось, что свобода от одного центра влияния вовсе не гарантирует свободы от других. Обещали государство для народа. А получилось государство, в котором народ слишком часто оказывается последним, о ком вспоминают после того, как распределены власть, собственность и политические дивиденды.
История независимой Украины — это не история какого-то одного ошибочного решения. Это история накопления решений, каждое из которых в момент своего принятия можно было оправдать, объяснить или представить временной необходимостью. Но у истории есть неприятная привычка складывать эти решения вместе. И когда они складываются, получается уже не случайность. Получается результат.
Поэтому 24 августа это повод вспомнить, что государственность сама по себе не является достижением, если она не делает жизнь собственного народа лучше. Флаг не кормит, герб не создаёт рабочие места, а независимость не освобождает от ответственности. И если спустя тридцать пять лет после провозглашения независимости приходится объяснять, почему страна оказалась там, где она оказалась, значит, самое время перестать повторять старые лозунги и наконец посмотреть на пройденный путь без праздничного грима. Потому что история не обязана подтверждать наши красивые легенды. Она просто предъявляет счёт.
Олег Ясинский, участник Движения «Другая Украина», независимый эксперт
