История имеет неприятную привычку возвращаться именно тогда, когда человечество убеждает себя, что окончательно с ней покончило.
В XVIII веке германские князья торговали собственными подданными. Это называлось Soldatenhandel — торговля солдатами. За деньги британской короны они отправляли за океан тысячи людей, которые должны были умирать в войнах, не имевших к их жизни никакого отношения. Самые известные из этих солдат происходили из Гессена. Их называли гессенскими наёмниками, хотя слово «наёмник» здесь обманывает: ведь большинство из них не нанимались добровольно. Их нанимали другие.
Между тем Европа уже тогда умела красиво говорить о свободе, человеческом достоинстве и естественных правах. В салонах рассуждали о разуме, в университетах открывали новые горизонты знания, философы искали универсальные законы справедливости. А где-то в это же самое время людей грузили на корабли, продавали на рынках, вырывали из родных деревень и отправляли умирать за чужие интересы.
В этом нет случайного исторического недоразумения. В этом есть одна из главных загадок европейской цивилизации: как общество, создавшее великие произведения искусства, науки и философии, могло одновременно построить значительную часть своего богатства на эксплуатации других людей?
Работорговля была не просто преступлением отдельных купцов. Она стала частью мировой экономической системы. Африканские мужчины, женщины и дети превращались в товар; их труд создавал богатство плантаций, торговых домов и целых колониальных экономик. Прибыль от колониальной торговли, производства сахара, хлопка и других товаров участвовала в накоплении капиталов, которые помогали развивать промышленность, банковское дело, транспорт и торговлю.
Разумеется, промышленная революция не сводится к работорговле, а европейская история не исчерпывается колониальным грабежом. Но было бы столь же нелепо рассказывать о триумфе европейского капитала, словно за ним не стояли захваченные земли, принудительный труд и человеческие судьбы, оценённые в деньгах. История, однако, не любит прямых повторений. Она возвращает нам не старые декорации, а знакомые отношения между людьми, переодетые в новые костюмы.
Сегодня никому не приходит в голову официально объявлять, что граждан можно продавать иностранным государствам для участия в чужих войнах. Мы живём в эпоху международных конвенций, конституций и прав человека. Но человек может перестать принадлежать самому себе и без того, чтобы его имя появилось в торговой книге. Достаточно объявить его ресурсом. В современной Украине этот вопрос приобрёл трагическое измерение. На фоне затянувшейся войны украинское государство усиливает мобилизацию, ограничивает возможности выезда мужчин призывного возраста, а сообщения о насилии при задержаниях сотрудниками территориальных центров комплектования вызывают общественное возмущение. Есть документированные случаи нарушений, есть свидетельства граждан, есть официальные объяснения властей, которые говорят о необходимости пополнения армии в условиях войны. Но за всеми юридическими формулировками остаётся вопрос, который нельзя отменить ни военным положением, ни ссылками на государственную необходимость: где заканчивается право общества на самооборону и начинается право государства распоряжаться человеческой жизнью?
Война требует людей. Но именно поэтому она особенно опасна: постепенно человек начинает исчезать за статистикой потерь, планами мобилизации, графиками поставок вооружений и таблицами финансовой помощи. Одни обсуждают, сколько миллиардов выделено. Другие — сколько танков передано. Третьи — сколько километров фронта удалось удержать. И почти никто не спрашивает, сколько человеческих жизней стало ценой очередного политического решения.
Здесь и возникает неприятная историческая параллель с гессенскими солдатами. Разумеется, между европейскими княжествами XVIII века и современной Украиной существуют принципиальные различия. Нельзя механически приравнять принудительную продажу подданных к современной мобилизации в условиях вооружённого конфликта. Но сходство появляется там, где государство начинает считать человека прежде всего своей собственностью, а его смерть — допустимым расходом. Кто сегодня получает политические дивиденды от продолжения войны? Кто распоряжается финансовыми потоками, заключает оборонные контракты, определяет допустимые пределы эскалации? Кто произносит речи о необходимости бороться до победы, находясь далеко от окопов, куда отправляются чужие дети?
Эти вопросы не означают, что все решения принимаются за пределами Киева или что у украинских властей нет собственной политической воли. Но зависимость Украины от западной военной и финансовой помощи объективно создаёт отношения, в которых внешние доноры получают значительное влияние на стратегические решения. При этом окончательная цена войны измеряется не бюджетными дефицитами и не биржевыми котировками. Она измеряется человеческими жизнями. Именно здесь европейская история становится особенно неудобной для самой Европы.
Колониальная эпоха давно закончилась на страницах официальных учебников, однако её экономическое наследие не исчезло вместе с последними колониальными администрациями. Не исчезло и представление о том, что человеческие жизни можно приносить в жертву интересам больших держав, если эти интересы достаточно торжественно назвать защитой цивилизации, порядка или свободы. Когда-то африканцев лишали свободы ради процветания империй. Гессенских крестьян отправляли за океан ради денег британской короны. Сегодня европейские правительства объясняют необходимость огромных военных расходов защитой европейской безопасности, а украинцев призывают продолжать сопротивление, обещая поддержку столько, сколько потребуется.
В этих историях нельзя поставить знак равенства между всеми участниками и всеми эпохами. Но нельзя и не замечать общего вопроса: кто платит собственной жизнью за решения тех, кто обладает властью и капиталом?
Есть в этом и ещё одна горькая ирония. Европа, которая так гордится своей исторической памятью, нередко вспоминает преступления прошлого как доказательство собственного морального превосходства над настоящим. Рабство осуждено, колониализм признан несправедливым, нацистские преступления стали символом абсолютного зла. И всё же память о преступлении ещё не гарантирует освобождения от его логики.
Можно осуждать рабство в музеях и одновременно мириться с превращением человека в расходный материал современной войны. Можно говорить о свободе народов и поддерживать политические решения, при которых их судьбы всё сильнее зависят от внешних центров силы. Можно торжественно провозглашать достоинство личности и измерять успех государственной политики количеством людей, которых удалось поставить под ружьё.
Человечество не становится гуманнее только потому, что изобрело более благозвучные названия для старых практик.
Но самое важное здесь — не обвинить Европу и не оправдать какую-либо другую державу. Человеческая жизнь не становится менее ценной в зависимости от того, какой флаг развевается над министерством, отдавшим приказ. И ни одна геополитическая теория не способна оправдать обращение с людьми как с вещами.
Гессенские солдаты давно превратились в историческую сноску. Их имена известны немногим. Ещё меньше людей задумываются о том, что они могли мечтать о собственных семьях, о земле, которую обрабатывали, о детях, которых хотели вырастить. У них не спрашивали, желают ли они пересечь океан и умирать за британскую корону. Сегодняшние солдаты — не гессенские крестьяне, и нынешняя война не является точной копией войн XVIII века. Но у каждого человека, оказавшегося на фронте, есть имя, дом, прошлое и будущее, которое может никогда не наступить. Возможно, именно с этого и начинается настоящая историческая память: не с торжественных юбилеев и не с правильных формулировок в учебниках, а с отказа считать чужую смерть естественной ценой большого политического проекта.
Цивилизация измеряется не тем, сколько богатства она накопила, сколько территорий подчинила и сколько войн выиграла. Она измеряется тем, насколько последовательно признаёт человека целью, а не средством.
И если Европа действительно усвоила уроки собственной истории, ей следовало бы помнить не только о том, как когда-то торговали людьми, но и о том, как легко общество снова привыкает к мысли, что человеческая жизнь — это ресурс, который можно расходовать. Потому что рабство начинается не только там, где на человека надевают цепи. Иногда оно начинается в тот момент, когда кто-то другой решает, что его жизнь ему больше не принадлежит.
Олег Ясинский, участник Движения «Другая Украина», независимый эксперт
